<< Главная страница

7.





Моргалкина была влюблена в Пушкина до самозабвения. Если бы он шел по снегу, она собирала бы снег из-под его подошв и ела. Она была абсолютно уверена, что Пушкин принадлежит ей лично, а уж она ему само собой. Любовь и преданность ему давали ей энергию жизни и счастье быть с ним всегда - и днем, и ночью. Но реально она входила в свою коммуналку, отпирала дверь в комнату и оставалась одна.
У нее был знакомый художник Дасюк, в высшей степени гений, как сам он себя оценивал. Дасюк спился и работал плотником в БДТ. Что-то у него было с кожей на почве алкоголизма: красные с синим отливом пятна украшали лицо, шею и руки. Прошлой зимой Диана наплела ему с три короба про какую-то выставку. Они вместе выбрали рисунок, с которого Дасюк обещал сваять Пушкина во весь рост.
- Черт с тобой, вырежу из фанеры.
- Из фанеры? - огорчилась она. - А я думала...
- Хорошей фанеры достану, толстой, авиационной. Будет лучше живого.
Неделю спустя после работы Диана поехала к Дасюку. В захламленной мастерской позади сцены перед ней стоял, прислонившись к электропиле, ее родной Пушкин, только без одежды. Дасюк раскрасил лицо и тело, приклеил парик - кудряшки настоящих волос, не забыв вырезать и приклеить все, что покоится под одеждой. Моргалкина вспыхнула, увидев это, сердце у нее забилось. Она потребовала немедленно оторвать сию мерзость, а Дасюк издал звук, похожий скорее на кудахтанье, чем на смех:
- Почему же мерзость? Ты чего? Хочешь, чтобы я его кастрировал? Не буду! Не позволю надругаться над нашим культурным достоянием! Как у всех, так и у него. Так Всевышний распорядился. Я это с себя творил, с натуры. Не веришь - хочешь покажу?
- Нет, нет, ради Бога! Тебе это нужно, а ему-то зачем?
- Он что, не мужик? Ну, это ты брось! Или сама делай что хочешь! Вот тебе нож, кисть, палитра - замазывай. Хоть фиговый лист присобачь, хоть вообще ликвидируй, что тебе не по душе! Уродуй произведение высокого искусства!
Красные с синим отливом пятна на щеках и лбу Дасюка стали от нервного напряжения коричневыми, глаза налились кровью.
Моргалкина взяла в руки нож, но прикоснуться к этому месту не решилась.
- А одеть его нельзя? - робко спросила она.
- Купи костюм да одень.
- Шутишь? Ему ведь мундир положен. Где же такой достать?
- Он кто был? - Дасюк опять закудахтал. - Кажись, камер-юнкер?
- Камер-юнкер, - обиделась Диана, - был, между прочим, по уровню статский советник!
- Ты меня не путай! А бутыль за это будет? В костюмерной они наверняка три шкуры сдерут.
- У меня есть деньги. Брат переправил.
- Откуда?
- Из Мексики.
- А чего он там не видал?
- Работает. Туда русские геодезисты бегут, потому что там платят.
- Может, и мне в Мексику податься? Что я, слабже Сикейроса? Такое могу намазать, что закачаются!
Косолапый Дасюк вразвалочку пересек мастерскую, пнул ногой дверь и скрылся. Моргалкина в панике, прижав ладони к шее, осталась наедине с обнаженным Пушкиным.
- Видите, как получается, Александр Сергеич, - сказала Диана, стараясь отводить глаза от нагого изваяния. - Я понимаю, что вам холодно. Потерпите немножко.
От Пушкина пахло олифой.
Моргалкина стащила свое пальтишко и накинула на Пушкина, обвязав вокруг его талии пояс. Теперь, хотя вид у поэта был странный, на него стало удобнее смотреть. Диана вытащила из сумочки флакончик с духами "Climat", давно ей подаренный пушкинистом Конвойским, и прыснула Пушкину на небрежно раскиданные каштановые локоны. Пушкин поморщился, наверно, ему не понравилось, что духи женские.
Дасюк вернулся, волоча пластмассовый мешок.
- Всю костюмерную бабоньки перевернули. Насилу нашли. Был, говорят, у них спектакль по Пушкину, давно не идет. А куда костюмы подевались, никто не помнит. Может, говорят, давно сперли. И вот нашли все-таки. Надо будет с ними расплатиться...
Открыв сумочку, Диана вынула деньги, оставив себе на такси.
Она сдвинула на столе пустые бутылки, корки хлеба и аккуратно разложила парадный мундир темно-зеленого цвета с красными обшлагами и высоченным воротником. Золотое шитье с падающими по краям кисточками придавало вид торжественный. К мундиру прилагались белые суконные рейтузы, слегка поношенные и сильно мятые. Дасюк бросил на пол башмаки и извлек из кармана белые чулки. Диана нашла в мешке мятую шляпу, тоже обшитую золотом. К шляпе, в подвязанном к ней пластмассовом мешочке, прилагался белый плюмаж.
- Плюмаж не надо, это украшение для лошади, - Дасюк оторвал плюмаж от шляпы.
Положив Пушкина на стол, она натянула на него белые рейтузы, потом поставила и надела мундир.
- Совсем другое дело! - сказала она, любуясь им.
Пушкин стоял босой.
- Сапоги не забудь, - напомнил Дасюк, - с собой возьми.
- Да он же замерзнет, холод на дворе.
Дасюк посмотрел на Диану внимательно, но возражать не стал. Она натянула Пушкину чулки, потом сапоги. Он не сопротивлялся, наоборот, она чувствовала, старался ей помочь.
- Красавец твой Пушкин, - наклонив голову набок, глядел на них Дасюк. - А в жизни-то был уродом.
- Сам ты урод!
- Слушай, - Дасюк посмотрел на ее счастливое лицо с подозрением. - А если взаправду, зачем он тебе? Мужика что ль нету? Я лучше могу, чем этот фанерный... Давай прямо сейчас, а?
Он взялся волосатой рукой за пряжку ремня.
- Не болтай глупости! - сухо отрубила Моргалкина, не рассердившись, но и не приняв предложение за комплимент. - Сказано тебе, для выставки. У тебя всегда только одно на уме.
- Обижаешь! - фыркнул Дасюк. - Я и выпить всегда хочу.
Он помог ей вынести свое произведение на улицу и остановил такси.
- А куклу куда? - спросил шофер. - В багажник? Пополам согнется?
- Да вы что! - возмутилась Диана. - Мы на заднем сиденье вполне вместе устроимся.
Александр Сергеевич не сгибался, поэтому поместился несколько наискосок. Одной рукой держа его под руку, другой Диана пошевелила пальцами Дасюку.
- Бутыль когда завезешь? - крикнул Дасюк, захлопывая дверцу.
Она не ответила.
- Для демонстрации что ли? - не оглядываясь, спросил таксист, выруливая в поток машин.
Городского извозчика ничем не удивишь. Спросил он не потому, что заинтересовался, а просто для разговора. Вместо ответа она сухо назвала улицу, и он больше не возникал.
В лифте Пушкин с Дианой стояли рядом, плечом к плечу. Моргалкину волновало, как он найдет ее комнату, которую она давно не убирала. К счастью, был поздний вечер, и в коридоре соседей не оказалось. Она с ними не очень ладила и старалась общаться как можно реже. А теперь вообще никого на порог не пустит.
Прислонив камер-юнкера к шкафу, Диана положила ему руки на плечи.
- Ну вот мы и дома, Александр Сергеич. Вам здесь нравится? Покушать желаете? Сейчас я чего-нибудь сготовлю. С прислугой, извините, проблемы...
Она только теперь почувствовала, как голодна: с утра, кроме кофе, ничего во рту не было. Заглянула в холодильник, там у нее был вчерашний суп, вынула кастрюльку, побежала на кухню. Вернулась, быстро поставила две тарелки, ему и себе, отрезала хлеба, передвинула Пушкина к столу, начала есть. Он стоял совсем рядом и неотрывно смотрел на нее.
- Не хотите со мной есть, ну и не надо, - она обиженно скривила губы. - Я понимаю, вы человек избалованный. Но вообще-то привыкайте. В рестораны вы водить меня не будете. Знаете, какие сейчас цены? Лучше становитесь домоседом. Ведь вы всегда мечтали обо мне, и вот я перед вами.

Бледная Диана
Глядела долго девушке в окно.
(Без этого ни одного романа
Не обойдется; так заведено!),

- продекламировала она. - Ну от шампанского вы, надеюсь, не откажетесь?
Она вытащила из холодильника бутылку, купленную заранее, поставила два бокала, с трудом, пустив пробку в потолок, открыла и неловко налила. Шампанское зашипело, пена поплыла через края на клеенку.
- Извините, что дешевое. Зато импортное, из Венгрии. Давайте выпьем, Александр Сергеич! Выпьем за то, чтобы все у нас с вами было, как у людей!
Он кивнул. Диана выпила свой бокал, глядя Пушкину в глаза, закашлялась и, поскольку второй бокал оставался полным, выпила и его. Пузырьки защекотали в носу. Стало хорошо и легко. Кастрюльку с супом она поставила обратно в холодильник. Подошла к Пушкину, обняла за шею, прижалась к нему, поцеловала в щеку.
- Фу, как от вас краской пахнет! И нафталином... Можно, я вас еще подушу? Замечательные духи, другие, тоже французские. Брат из Мексики прислал. Только опять женские... Вы знаете, сколько сейчас? - спохватилась она. - Полночь. Для вас, конечно, только начиналось бы гулянье, а мы в это время уже должны спать. Завтра-то на работу...
Диана ласково погладила его по волосам, и он тоже нежно к ней прижался.
- Хотите меня? Знаю, знаю, все вы одинаковые... Потерпите немного. Сейчас ляжем.
Она поспешно раздвинула диван, постелила чистую простыню, достала из шкафа подушку с одеялом.
- А теперь, Александр Сергеич, отвернитесь, я разденусь.
Но он не отвернулся. Она раздевалась, а он смотрел. Диана скинула одежду, попрыгала, стаскивая колготки, и теперь стояла перед ним. Сама удивилась, что совершенно его не стесняется. Ей хотелось пококетничать, и она пристыдила его:
- Вы мужчина, вам положено меня раздевать. А выходит, я вас...
Пушкин покорно ждал, пока она снимет с него мундир, сапоги и рейтузы. Она взяла его, раздетого, под руку и медленно повела к дивану, стараясь не глядеть на то место с курчавыми, как на голове волосами, которое столь эффектно изобразил Дасюк. Положив Пушкина лицом к себе и укрыв одеялом, она погасила свет и юркнула к нему.
- У меня никого до вас не было, - призналась она ему. - И не могло быть. Еще в школе я вас полюбила, целовала ваш портрет в учебнике. Вы - первая моя любовь, вы - последняя. Я однолюбка: всю жизнь люблю только вас! Для вас себя берегла, только для вас... Наконец-то вы это поняли и пришли ко мне! Значит, вы тоже...
Повернувшись лицом к нему, она гладила его по голове и по спине. Едва усмехнувшись, он кивнул, протянул к ней руки.
- Вы меня задушите, - прошептала она. - Я готова сейчас же умереть от счастья. Хотите? Вот я. Берите меня!
Комок подкатил к горлу. Судорога свела ее тело. Она застонала, прижимаясь к нему, покрывая поцелуями его лицо, волосы, шею, плечи, грудь.
Это была первая в ее жизни брачная ночь.


далее: 8. >>
назад: 6. <<

Юрий Дружников. Вторая жена Пушкина
   1.
   3.
   4.
   5.
   6.
   7.
   8.
   9.
   10.
   11.
   12.
   13.
   2000,


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация