<< Главная страница

11.





Моргалкина вернулась домой в полном разладе с собой, а почему, не понимала. Ведь все получилось, как она хотела. Только гармония в душе ее нарушилась. Червь проник в душу, точил ее, а душа и без того раздиралась сомнениями. Пушкин встретил ее молча, глядел с осуждением. Но ведь сам виноват! Сам вынудил, подтолкнул к такому шагу. Ей не хотелось ни оправдываться, ни вообще с ним разговаривать. Первый раз она не почувствовала радости, когда осталась с Пушкиным наедине. Она решила, что ляжет спать одна. Диана постелила постель, разделась, укрылась одеялом, а он, одетый в зеленый с красным камер-юнкерский мундир, стоял и смотрел. Тогда она сжалилась: поднялась, раздела его и уложила в постель.
- Я тебя ненавижу, - сказала она.
Повернула его лицом к стене и сама легла спиной к нему.
Что-то в ее счастливом браке с Пушкиным с той ночи разладилось. А ему все равно. Диана больше не говорила за себя и за него, молчала. Она сердилась и, сердясь, перестала плакать, когда на экскурсии говорила о его смерти. Так продолжалось месяца полтора, до того дня, когда она наконец поняла, что беременна.
Все вернулось на круги своя. Моргалкину словно подменили. Она ожила, снова спешила домой к своему Пушкину. Она уверила себя и стала уверять его, что он и никто другой - отец ее ребенка. Скоро у меня будет живой маленький Пушкин. Он обязательно тоже станет великим поэтом! Я так хочу!
- Ты рад? - спрашивала она мужа.
Пушкин отвечал ей, что он в восторге.
- У тебя было четверо, - говорила она ему, а это пятый, еще мальчик.
- Откуда ты знаешь, что мальчик? - спрашивал Пушкин.
- Знаю, знаю! Назовем Сашей, ладно?
- Но сын Сашка у меня уже был, - сказал Пушкин.
- Ну и что? Ведь тот Саша умер...
В общем, он согласился, что будет Саша. Диане осталось только выносить и родить.
Женщины в музее посплетничали вокруг нее немного. Между собой посмеивались, а у нее спрашивали:
- Ну, скажи хоть от кого?
- От Пушкина, - отвечала она.
И это была ее правда.
Впрочем, сослуживицы просто так, для вида приставали: все и без нее знали, что от того приезжего американца.
С животом экскурсии ей стало водить труднее, но она почувствовала особую гордость, когда стало заметно. Блондинкой она быть перестала и даже не заметила этого. Зато важная тайна сделалась явью. Если забыть маленькую неувязку, то вот факт: она носит его ребенка, того, кто хозяин в ее комнате, самого умного и самого великого человека в России, носит нового Пушкина.
Беременность протекала тяжело. Два раза Моргалкина ложилась в больницу на сохранение. Но в больнице было еще хуже, чем дома: полуголодный паек, ухода никакого и лекарств никаких, разве что самой через знакомых удается достать. Работала она до самого конца, водила экскурсии, несмотря на летнюю духоту, боялась только, как бы в тесноте шустрый экскурсант с ног ее не сбил.
Проснулась Диана утром затемно, почувствовав, что надо идти, а то дома сама не управится: на помощь-то мужа надежды никакой. Он лежит или стоит, облокотясь на стол, и в одну точку смотрит.
- Эх, Пушкин, Пушкин, - только и произнесла она. - Жди меня, да смотри, никого сюда не приводи!
В роддом Диана по пустынным улицам, поеживаясь от утренней сырости, дошла пешком сама. Принимать ее не хотели, так как все переполнено, посоветовали ехать в другой роддом. Ноги у нее подкосились, и она села на пол в приемной. Позвали дежурную акушерку, та на Моргалкину накричала, мол, нечего прикидываться, не ты первая, не ты последняя рожать просишься. А где на всех на вас место найти? Беременеют и беременеют, как кошки. Но, обругав и поиздевавшись, выгнать почему-то побоялась, и санитарка бросила Диане халат и шлепанцы.
В палате только и разговоров было, что все заражено стафилококком, матери болеют - детям передается, но это ничего, случается, что рождаются и здоровые дети. Диане не пришлось долго в разговорах участвовать. Положили ее на стол, а дальше она смутно помнила, как и что, боль только. Да еще акушерка удивилась:
- Ты что ж, девственница? Тоже мне святая Мария... От кого ж ты так, балуясь, понесла?
- От Пушкина, - опять пробормотала Диана в полубреду.
- Хамишь, девка! - обиделась акушерка и больше ее ни о чем не спрашивала.
Моргалкина и сама не знала, что осталась невинной. Гинеколог ей после сказала, что такие беременности имеют место, когда сходятся по быстрой случайности. И многозначительно на нее посмотрела.
Не везло Диане. Роды затянулись. Хотя самому рожать не довелось, процедура эта представляется мне и в легком виде великим мучением и безвестным подвигом во имя человечества. Более серьезным, почетным и наверняка более гуманным, нежели бГЁльшая часть мужских подвигов, за которые так называемому сильному полу на грудь вешают побрякушки. А уж в тяжелом виде роды - это, наверное, как пытки в застенках инквизиции, даже инструменты похожи. Американские отцы, которые на видеопленку снимают для семейного архива весь процесс, как жены их рожают, вызывают у меня изумление. Я понимаю, что это модно и будет что поглядеть потомкам из жизни их матери и бабушки, но страдание, снятое для развлечения, напрашивается на весьма жесткий комментарий в адрес мужа с видеокамерой.
Моргалкину никто на видео не снимал. Да и поскольку долго она не могла разродиться, никакой видеопленки не хватило бы. Акушерка уходила несколько раз помочь другим, возвращалась, принесла инструмент. Диана кричала в бреду, губы до крови искусала, сознание теряла. Акушерка ей нашатырь в нос заталкивала и по щекам лупила, чтобы в чувство привести.
- Мальчик! - перекричала она вдруг Диану. - Уморила ты меня... Еле вытащила...
Через четыре дня Моргалкина, бледная, как тень, тихо вышла из роддома со своим младенцем на руках. Никто ее не провожал и никто не встречал с цветами. Симпатичный, голубоглазый, курносый, с белесым пушком на макушке Саша спал у нее на руке, изредка причмокивая. Она принесла его домой.
Муж ее стоял возле шкафа в той же позе, в которой она его пять дней назад оставила. Он не взял сына на руки, хотя она гордо показала ему мальчика. Ничего не сказал, просто смотрел. Диана вдруг обиделась, хотя вроде бы ничего не изменилось в нем с тех пор, как они начали жить вместе и обвенчались.
Пушкин оставался таким же, а бытие Моргалкиной обновилось. Из музея она ушла в долгосрочный отпуск. Сотрудницы скинулись и купили ей пеленок, сложив их в детскую коляску, которая у кого-то нашлась и была щедрой рукой отдана бесплатно. Тамара позвонила, хотела забежать в обед, но Диана, как всегда, воспротивилась, сказала, что лучше встретиться на сквере. Тамара прикатила Диане коляску и прибавила:
- Телепатия существует. Ибо еще у меня для тебя свеженький сюрприз!
Открыв сумочку, она извлекла полосатое авиаписьмо из США, пришедшее в музей. На конверте значилось: "Ms. Diana Morgalkin". Диана разорвала конверт. В нем оказался написанный ее собственной рукой документ об отсутствии претензий с ее стороны, к которому прилагалась следующая записка:

Извени за не отдование этого бумаги ранше. Я был дурак попросить его. Теперь зделал себя немножко умней. Привет.
Тодд Данки.

Разговорный русский его был значительно сильнее письменного. Да и вообще без практики любой язык слабеет, выученные правильности ускользают.
- Что он там пишет? - поинтересовалась Тамара.
- Так, чепуха...
Диана разорвала письмо на мелкие кусочки и, не перечитывая, швырнула в тумбу для мусора. Тамара не обиделась, наоборот, посмотрела на нее с печалью и тихо ушла. А Диана с коляской, в которую уложила Сашу, отправилась в ЗАГС, чтобы ребенка зарегистрировать: без бумажки сын - букашка, а с бумажкой - гражданин Российской Федерации.
Очередь была маленькая, но не двигалась. Оказалось, рядом в зале регистрировали браки. Саша молчал, потом стал сучить ножками и заорал - ни соска, ни грудь не помогали.
- Настоящий мужчина будет, - заметила сидевшая рядом с Дианой женщина, которая разводиться пришла. - До отчаяния доведет, тогда успокоится.
Через полчаса ее впустили. Саша, умница, угомонился. Регистраторша приветливая оказалась, сразу вынула чистый бланк свидетельства о рождении, спросила справочку из роддома, паспорт.
- Какое будет имя у новорожденного?
- Александр, - протянув справку и паспорт, прошептала Диана, на всякий случай покачивая коляску, чтобы сын опять не принялся кричать.
- Надо же, - сказала регистраторша, - сегодня уже четырнадцатый Александр. Или пятнадцатый, я со счета сбилась...
Диана никак не прореагировала, и женщина округлым почерком медленно вписала имя в бланк. Она промокнула чернила тяжелым мраморным пресс-папье, чтобы не размазать и, поглядев в справку из роддома, произнесла как само собой разумеющееся :
- Так... Фамилию напишем - Моргалкин.
- Как это - Моргалкин? - встрепенулась Диана. - Его фамилия - Пушкин.
- Не дурачьтесь, девушка! - регистраторша перестала вежливо улыбаться. - Если не ваша фамилия, тогда нужен паспорт отца.
- Где же я вам сейчас возьму паспорт отца? - у Дианы слезы выступили немедленно. - Если не напишете Пушкин, я вообще не буду его регистрировать!
- Нельзя этого делать, - миролюбиво возразила женщина. - Если отца нет, так и сказали бы. А то сразу Пушкин... Святое имя трепать...
Тут мне придется сделать краткое заявление для тех моих читателей, которые уже настроились по предыдущему тексту воспринимать Диану как женщину, у которой, если сравнивать ее с более обыкновенными представителями населения, нас окружающими, есть в быту и в духовной сфере некоторые отклонения в ту или другую сторону. В данном случае г-жа Моргалкина повела себя абсолютно адекватно и сделала то, что сделали бы в подобном случае вы или я - жить-то надо, без маневрирования не обойтись. Некое объяснение Диана обдумывала не один день (она же не на Луне живет), заготовила заранее и теперь, чтобы не дразнить гусей, изложила какую-то муру о предках своего мужа из некой деревни Пушкино. С мужем она состоит только в церковном браке. Время сейчас на дворе настало такое, что антирелигиозные реплики в российских официальных учреждениях администрацией не приветствуются. Церковь теперь, как прогрессивные газеты нас поучают, играет влияние и оказывает роль.
- Да, - не давая времени для возражений, будто вспомнила Моргалкина и, еще больше волнуясь, извлекла из коляски прикрытую клеенкой большую и красивую коробку с косметикой. - Вот тут самые необходимые документы...
Регистраторша на эту коробку с документами, переданными Диане братом из Мексики с оказией, бегло взглянула, вздохнув, поднялась, открыла сейф, всунула коробку на полку и тщательно заперла стальную дверцу. Диана с удовлетворением проводила свою коробку глазами и, продолжая покачивать коляску, произнесла:
- Отца моего ребенка зовут Пушкин, Александр Сергеевич.
- Бывают совпадения! - почти без иронии молвила женщина. - Вчера Антона Павловича Чехова зарегистрировала...
Было слышно, как скрипит перо, скользя по плотной гербовой бумаге. Тяжелое мраморное пресс-папье качнулось вправо и влево, после чего печать крепко поцеловала свидетельство, и оно оказалось в руках у Моргалкиной.



далее: 12. >>
назад: 10. <<

Юрий Дружников. Вторая жена Пушкина
   1.
   3.
   4.
   5.
   6.
   7.
   8.
   9.
   10.
   11.
   12.
   13.
   2000,


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация