<< Главная страница

2.




Держась за поручень в вагоне метро, я прикрыл глаза, и передо мной возник Цезарь Матвеич Цукерман. Или Цензор Матвеич, как звала его вся редакция. Еще он был Цензор Цезарь, сокращенно Це-Це. Был также эвфемизм "Заведующий тем, чего нельзя". Некоторые звали его просто Цука. А главный фельетонист Аванесян в узком кругу величал его "наш советский Сахаров".
Цукерман был грузным, неторопливым, непременно учтивым человеком. Напоминал он главбуха. Всегда ходил в черных нарукавниках поверх коричневого пиджака. В волосатых руках держал термос, из которого наливал чай по глотку. Еще помню его раздражающую привычку то и дело подтягивать галстук под свой двойной подбородок, будто он сейчас выйдет на трибуну или готовится войти в кабинет к высокому начальству.
- Это он хочет сам себя удушить за содеянное,- ворчал Аванесян, которому доставалось от цензора чаще других.
Честили его при каждом удобном случае, за глаза, конечно. Обвиняли в том, в чем лично он был виновен ничуть не больше всех нас и многих прочих. Лицом к лицу, однако, весь штат, включая главного редактора и замов (нештатным сотрудникам с ним разговаривать не полагалось), держал с ним дистанцию. Или цензор держался с нами особняком.
Нельзя сказать, что его боялись,- он был исполнитель низшего звена. Ничего разрешить он по статусу своему не мог. Но он мог воспрепятствовать. Как от врача-онколога, от него в любой момент можно было ждать неприятности.
С ним редко спорили, ибо шанс доказать что-либо был равен нулю. За ним стояла могучая и таинственная организация, которая называлась Комитетом по охране гостайн в печати. Ведомство это знало все, чего нельзя, даже, вероятно, знало то, что можно, и это абсолютное, неизвестно как добытое и кем узаконенное ведение, эта невидимая всесильная власть над умами пишущих и читающих, вызывали к представителю данного ведомства почтение. Может, трепет. Может, страх. А скорей всего, то, и другое, и третье вместе взятое.
Все происходящее в мире на языке Цезаря Матвеича называлось "сведениями". Сведения он делил на устные и письменные. Устные он любил, включая анекдоты. Громко и заразительно смеялся, прямо-таки трясясь от смеха и вытирая слезы, что доставляло рассказчику несомненное удовольствие, побуждая вспомнить что-нибудь еще более солененькое. И - панически боялся всего, что написано или набрано.
Если возникала опасность, о которой вы не подозревали, рот его суровел, глаза холодели, становились зорче. Он шумно и долго втягивал воздух через ноздри, будто стремился запастись им аж до светлого будущего. Конечно, оно было не за горами, но все же лучше запастись. Казалось, сейчас он достанет специальный инструмент, какой-нибудь инфракрасный бинокль, чтобы разглядеть насквозь не только текст, но и вас. Он действительно вытаскивал большую лупу и, если какая-нибудь буква в самых ответственных словах, вроде "Ленин", "Брежнев" или "Политбюро", отпечаталась не полностью, долго вертел набор под увеличительным стеклом, разглядывая его так и эдак, проникая в тайный смысл неясного знака.
- В каждой букве заложена опасность контрреволюции,- говорил он на совещании и, видя улыбки присутствующих, добавлял: - Каждая буква - это бомба. Это я вам говорю со всей ответственностью, я, ваш советчик и друг.
- Но как же нормально работать в такой взрывоопасной обстановке?- спрашивал кто-нибудь.- Мы же не саперы.
- Недоумевать не надо,- назидательно отвечал он.- Я скромный страж интересов государства. Поскольку у вас с государством не может быть конфликта, я защищаю от беды и вас.
В путевом очерке спецкора Шумского цензор Цезарь велел вычеркнуть, что от Москвы до Ленинграда по шоссе 707 км.
- Чтобы американские шпионы заблудились,- прокомментировал друзьям Шумский.
Секретной была длина экватора земного шара.
- Это же стратегические данные,- объяснял цензор.
Если возразить, что эта цифра есть в учебнике для четвертого класса, он бы ответил: "Значит, там она согласована". Или: "Вчера это можно было разглашать, а сегодня уже нельзя".
По поводу каждой цифры, факта, имени, события, каждого названия Цезарь Матвеич требовал одного: визы соответствующего компетентного ведомства. А когда ему пытались терпеливо объяснить, что по меньшей мере в отдельных случаях это абсурдно, Цезарь Матвеич с улыбкой отвечал:
- До - я верю вам. Но после - с работы снимут меня.
Ему говорили:
- Чего вы трясетесь?
Он в ответ:
- Лучше трястись в теплом кабинете, чем от холода на улице.
Его стыдили:
- Ну вы и трус!
- По-вашему - трус,- спокойно возражал он.- А по мнению моего руководства, я бдю.
"Бдю" в редакции стало нарицательным. Его афоризмы разносили по отделам.
Однажды он произвел на свет мысль, которая, по-моему, имела основополагающее философское значение для земной цивилизации. А может, и для вселенной тоже.
- С точки зрения цензуры,- высказался он,- идеальная газета - это бумага без текста.
- Может, хоть картинки?- осторожно спросил я.
- Картинки - это уже криминал.
Обмануть цензора, подвести под монастырь считалось в редакции подвигом. Рисковали отчаянно: подделывали разрешающие подписи, клялись, что разрешение уже есть, только нет свободной "разгонки" - дежурной машины, чтобы съездить за полученной визой. Уговаривали его подписать, чтобы не срывать выпуск газеты: через пять минут принесем. Вычеркнутое им переставляли в другое место той же статьи в перефразированном виде в расчете на то, что он не будет читать второй раз.
Я тоже так делал, но, может, реже других: я сам боялся очутиться на улице.
Когда ему влепляли очередной выговор за недобдение, эта радостная весть мгновенно облетала редакционные кабинеты. Наиболее нахальные звонили ему и поздравляли, изменив голос, конечно. Он злился, грозил карами руководства за оскорбление чести и достоинства органа, которому он принадлежит, и бросал трубку. Но обиды забывал быстро и, надо отдать ему должное, мстительным не был. А мог бы быть.
Для всякой профессии надобны природные данные, облегчающие работу. Чего у него не было в помине, так это чувства меры в бдении. Поэтому он никогда не расслаблялся и подвох видел во всем. Однажды, когда я дежурил по отделу, он позвонил в десятом часу вечера по внутреннему телефону:
- Вот тут в статеечке по вашей части я читаю о том, что завтра мы встретим на улице лошадь-робота и не отличим от настоящей. Оч-чень интересно. Кто ж такую лошадь проектирует?
- Да это фантастика.
- Понимаю. А где автор взял идею?
- Где взял? Из головы...
- Отлично! А в головку ему идейка эта откуда попала?
- О, мамочка! Из воздуха.
- Вот!- он уличил меня в чем-то нехорошем.- Точно! Значит, автор мог об этой идейке услышать.
- Допустим, мог. Какое это имеет значение?
- Это имеет такое значение,- торжественно проговорил Цезарь Матвеич,- что лошадь где-нибудь проектируют, а он слышал.
- Ну слышал. И что?
- То, что нужна визочка НИИ, который такую лошадь раз-ра-ба-ты-ва-ет.
Черт дернул меня ляпнуть: "Из воздуха". Дело пахло керосином. Статья вылетала из полосы перед самым ее подписанием. Надо было это предвидеть.
- Вспомнил!- бодро воскликнул я.- Автор говорил, что он сам это придумал. Абсолютно точно, сам. Он еще уточнил, что ночью его озарило, встал и записал.
- Он что, лунатик? Не пудрите мне мозги, дорогуша. Мы же с вами материалисты. Из ничего ничего не получается. Я вам гарантирую, что он как минимум где-то подхватил. А если это еще не запатентовано и заграница, извините за выражение, сопрет?
Он употребил другое слово, более грубое, которое я воспроизвести не решаюсь.
- Допустим, подхватил,- отступал я.- Что тут страшного?
- Как что?! А если он подхватил идейку от людей, работающих в почтовом ящике? Если это изобретение стратегического характера? Допустим, какая-нибудь новая технология для конницы Буденного. Знаете, какой сие пунктик? Подрыв обороноспособности страны. Разглашение сведений, представляющих собой военную и государственную тайну. Во!.. Чувствуете, чем это для нас с вами пахнет?
- Какая же вам требуется виза?- сдаваясь, спросил я.- Министерства обороны?
- Так... Это, голуба, деловой разговор. Сейчас запросим руководство. Не вешайте трубочку, ждите.
Из трубки доносилось жужжание диска городского телефона.
- Варвара Николавна? Цукерман беспокоит. Передо мной статья, разглашающая сведения о том, что завтра выведут на улицу искусственную лошадь. Так-так... Сейчас узнаю.
Теперь Цезарь Матвеич говорил в мою трубку:
- Какая тут у вас лошадь? Электронная?
- Черт ее знает! Наверно, электронная, какая ж еще?
- Электронная, Варвара Николавна... Ага... Уловил... Я и сам точно так полагал.
- Ну что?- нервничал я.
- То, дорогуша моя, что нужна визочка Министерства электронной промышленности, что они эту лошадь не разрабатывают.
- Где же я возьму такую визу в десять вечера?
- И не надо сегодня! Зачем спешить, паниковать, нервничать? Гипертония этого не обожает. В суете можно просмотреть еще что-нибудь важное. Сегодня мы эту лошадь спокойненько снимем. Ну ее к лешему вашу лошадь!
- А завтра, с визой министерства, можно поставить в номер?
Все же у меня были кое-какие связи с неглупыми людьми в министерствах, которые могли помочь. Без таких связей они бы согласовывали визы годами.
- Завтра что?- насторожился цензор.
- То!- злился я.- Может, это делают в Министерстве приборостроения и средств автоматизации?
- Во, молодой человек! И меня это беспокоит. Знаете что, голуба, для подстраховки добывайте визочки обоих министерств. Тогда я снова позвоню руководству, и они укажут, куда еще обращаться.
На мое несчастье, газета печатала фантастику, и этим занимался мой отдел. Если в очередном рассказе на Землю летели представители иной цивилизации, вечером звонил внутренний телефон и хрипловатый голос Цукермана вежливо интересовался:
- Роднуля моя, а в Генштабе в курсе, что к нам летят из созвездия Андромеды?
- Не только в курсе, Цезарь Матвеич, но и ничего не имеют против этого.
- Вот и добро! Значит, никаких трудностей у вас не будет. Давайте-ка мне визочку военной цензуры с улицы Кропоткина.
Но была обширная категория сведений, по которым ни виз, ни согласований не требовалось. Цезарь Матвеич начинал хрипло мурлыкать себе под нос какую-то невнятную мелодию и под нее уходил в соседнюю комнату.
- Так я и думал!- он появлялся в дверях и поднимал указательный палец вверх.- Все в порядке. Не надо визы, не надо согласовывать. Это, голуба, просто нельзя упоминать в открытой печати, и все. Вам же легче, меньше хлопот.
И правда, за годы работы опыт "чего нельзя" накапливался. К цензору ходили все реже.
- Жизнь не мила, когда надо идти к Его Величеству Кастратору,- жаловался Аванесян.
Возвращался он счастливый:
- Эта тема тоже обрезана. Я, ребята, становлюсь евнухом.
Фантастика захирела. Наука вымерла. Мысли зачахли. В газете становилось все меньше даже невинных новостей. Ведь на публикацию их каждый раз требовались визочки. При этом никто подчас не знал, в каком учреждении их взять. Вскоре появилось инструктивное письмо, требующее представлять одобрения соответствующих ведомств в цензуру за несколько дней до предполагаемого опубликования - для регистрации в специальном журнале и уведомления центрального руководства.
Цезарь Матвеич с термосом в руках гулял по коридору удовлетворенный:
- Чем больше визочек, тем меньше нервочек.
В отпуск он не ходил. Когда его с приступом гипертонии неожиданно положили в больницу, в редакции появилась симпатичная девушка лет двадцати пяти, коротко стриженая, строго одетая, но со славной мордашкой. Ее прислали с Китайского проезда от Варвары Николавны на временную замену.
- Литснегурочка из Гавлита,- сказал Аванесян, ухитрившись заодно слегка смешать с дерьмом слово "Главлит".- Будто мы не могли воспитать цензора в нашем собственном коллективе.
Аванесян всегда, к месту и не к месту, вспоминал, что он незаконный потомок Пушкина. Что его прапрабабушка согрешила, когда поэт бродил по Кавказу. Этого нельзя было ни доказать, ни опровергнуть. Он носил такие же бакенбарды, и звали его, между прочим, тоже Александр Сергеевич. Словом, Аванесян отправился на разведку, прихватив с собой давно опубликованный и, как он сам считал, неотразимо смешной фельетон. В рукописи, конечно. Дальнейшее мне известно только со слов нашего фельетониста. Я ему, конечно, верю, но за абсолютную правду не ручаюсь.
- Люда,- сказал он с порога.
- Лучше Людмила Павловна,- поправила она.- Слушаю вас.
- Цензор Матвеич, то есть Цезарь, всегда считал, что нужно предварительное знакомство,- Аванесян разглядывал ее самым бесцеремонным образом.- Вы как? В таком же разрезе или, может, с вами заранее не надо? Может, сразу, а?
- Сразу ни в коем случае,- она слегка зарумянилась, не цензорским, но женским инстинктом улавливая двусмысленность.
- Вот и ладушки! Тогда взгляните зорким оком.
Она стала читать, а он отошел к окну, чтобы стол, за которым она сидела, не мешал ее осматривать. Время от времени она поправляла юбку, а он время от времени поглядывал во двор, где работяги разгружали грузовик с бумагой.
- Ну как?- спросил он, когда ее глаза добежали до последней строчки.- Нравится?
Казалось, Людмила Павловна была немного смущена.
- У нас в университете был спецкурс по фельетону, и лектор говорил, что сейчас фельетон очень актуальный жанр, но проходят они со скрипом. Это правда?
- Так вы журфак окончили? Коллеги, значит! Кому из нас последний день лицея торжествовать придется одному? Ответ ясен: вам, Людмила Павловна, потому что вы молоды и прекрасно выглядите.
- Спасибо,- произнесла она.- Кстати, где там у вас в фельетоне происходит употребление алкогольных напитков в рабочее время? В вычислительном центре... Каком? Академии наук? А среди пьющих есть члены партии?
- При чем тут?- удивился Аванесян, почувствовав недоброе.
- При том, что газету читает рядовой подписчик. Зачем ему думать, что члены партии на работе пьют? Сейчас я позвоню Варваре Николавне насчет вашего фельетона.
- Не надо, а?!- театрально взмолился Аванесян.- Она точно зарубит. Представляете, как будет неудобно, если наша советская цензура негативно отнесется к праправнуку Пушкина?
- Вы разве?..
Аванесян скромно опустил голову, дав ей возможность осознать данный факт.
- Сама-то я что могу сделать?- искренне удивилась Людмила Павловна.
- Вы можете все, если захотите!- так же искренне парировал он.
Она еще немножко подумала, но все же позвонила. Варвара Николавна спросила, о чем фельетон, помолчала немного и сказала:
- Постойте-ка, они этот фельетон уже раз печатали! Да они просто проверяют вашу бдительность!
- И тут я понял,- заметил Аванесян в застолье с приятелями,- что голыми руками ее не сломать.
Сексуальная атака фельетониста стала заботой всей редакции. В это вкладывали определенные надежды - не на крупное, упаси Бог, а хотя бы на мелкие поблажки, на отсутствие придирок. Аванесяну давали советы, подарили новый импортный галстук, предлагали ключи от пустой тетиной квартиры.
- Мне, конечно, удалось,- рассказывал вскоре Аванесян,- и при наличии моего опыта без особых предварительных трудов. Как женщина, должен признать, она весьма мягкая и понятливая. Можете мне поверить, хотя, конечно, каждый может убедиться сам. Но как цензор она - бронепоезд. Никаких уступок даже мне, несмотря на большое и чистое чувство. И родство с Пушкиным не помогает! Гвозди бы делать из этих блядей!
Вскоре, отлежавшись в больнице, снова пришел бдеть Цезарь Матвеич. А Людмилу Павловну перебросили в другой печатный орган, и она исчезла, не оставив Аванесяну номера телефона.
В дни, когда все газеты печатали длинные речи вождя, в редакции работали только телетайпы ТАССа и корректорская. Сотрудники от безделья слонялись по коридорам, скидывались на троих. Я столкнулся с Цукерманом возле буфета. В руках у него был черный хлеб.
- Зайдем ко мне,- неожиданно предложил он.- Чайком угощу. Крепким. Настоящим индийским, из заказа. Не то что в этом паршивом общепите.
Отперев английский замок, он пропустил меня вперед в комнату с табличкой "Уполномоченный Главлита. Вход воспрещен". Бывал я здесь не раз. У окна стоял стол - пустой, но при этом грязный. Все пространство четырех стен от пола до потолка закрывали полки, занятые толстыми папками, которые, по-моему, никто никогда не открывал.
- Сейчас схожу по ягодки,- весело сказал Цезарь Матвеич.
- Это как?- не понял я.
- Тут у нас цветочки, а ягодки там. По правилам, я должен вас выставить в коридор ждать. Да ладно!
Он стал перебирать ключи, открыл один замок, потом другой и скрылся в соседней комнате. Дверь ее была вся в пятнах от мастики, которой ее опечатывали перед уходом. Ягодками Цезарь Матвеич называл секретные циркуляры, приказы, инструкции, списки, которые там хранились. Появился он, торжественно внося пачку чаю. При этом не забыл ногой проверить, заперлась ли дверь.
- Индийский!- гордо сказал он, втыкая в розетку кипятильник.- Страна у них, конечно, отсталая, а чай - как у людей. Сейчас заварим по-божески.
- Мы же атеисты,- не удержался я.
Он посмотрел на меня внимательно, будто проверяя свои подозрения.
- Слушай,- вдруг соскочив на "ты", с каким-то остервенением буркнул он и взял со стула оттиск со свежей речью и пока еще неотчетливым портретом генерального секретаря.- О чем этот болтун думает, а? О чем они все думают? В стране нищета, люди живут хуже скотов, все идет в тартарары, а он о торжестве передовой идеологии...
Я втянул голову в плечи, не зная, как реагировать. На всякий случай покосился на телефоны. Цезарь Матвеевич с ненавистью швырнул на стул газетную полосу.
- Ведь это же... Это же все...- он, видимо, на ходу сменил слово.- Ведь это... не так!
Не слышал я, чтобы в обычное ругательство было вложено столько мыслительной энергии. На всякий случай, я не поддержал разговора. Цукерман, разрядившись, раздумал углубляться. Молча насыпал в кипяток заварки. Мы попили чаю, болтая о незначительных вещах. Недопитый чай он слил в термос. Я тихо отчалил.
Положение мое в редакции было непрочным, а стало тревожным. Однажды заведующий международным отделом Спицын, которого все не без оснований держали за стукача неопределенного ранга, дохнул на меня запахом виски. Виски это регулярно перепадало ему на пресс-конференциях в иностранных посольствах.
- Насчет тебя к начальству приходили, интересовались.
- Кто?
- Из организации, которая интересуется. Между прочим, Це-Це тоже интересовались. Смешно, да? Запомни: я тебе ничего не говорил. Но за то, что я тебе ничего не говорил, с тебя бутылка.
Вскоре я ушел из редакции по собственному желанию, решившись просто писать прозу. С тех пор мы с Цезарем Матвеичем не пересекались. Прозу мою кромсали и запрещали в других редакциях и издательствах иные уполномоченные того же Главлита.


далее: 3. >>
назад: Юрий Дружников. Мой первый читатель <<

Юрий Дружников. Мой первый читатель
   2.
   3.
   4.


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация